В 2017 году в издательстве Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета вышла книга под названием «Незримая обитель, или Краткая повесть о жизни дивеевских монахинь в муромском изгнании: с приложением подлинных документов, писем и воспоминаний».
Ее автор-составитель протоиерей Павел Хондзинский, с творческой помощью С. И. Горлевской, многочисленных историков, муромских краеведов, здравствующих и уже покойных священнослужителей, монахинь и просто очевидцев проделал огромный труд и представил читателям мало кому известную эпопею существования Дивеевского монастыря, его игумении Александры (Траковской) и сестер после разорения обители и до ее восстановления в 1990-х гг. С этими монахинями, некоторые из которых дожили до восстановления своей обители, встречались многие верующие люди и священнослужители, среди которых был и будущий настоятель Крестовоздвиженского храма о. Михаил Таганов. Его воспоминания о встрече с одной из дивеевских сестер, переживших советское время, фрагмент вышеупомянутой книги, мы предлагаем здесь Вашему вниманию.
* * *
Эта встреча случилась в 1992 году. Тогда я был псаломщиком в храме Рождества Христова в Заозерье (Павлово-Посадский район Московской области), помогал за богослужением своему духовному отцу, в ту пору настоятелю Христорождественского храма протоиерею Виктору Шиповальникову. Миновала напряженная и радостная череда служб Светлой седмицы, настали пасхальные «будни», наш деревенский храм несколько опустел ввиду начавшейся огородной поры. Служб стало меньше. Незадолго до Пасхи я получил письмо от своего владимирского знакомого, иеромонаха, который теперь был назначен в Муромский Благовещенский монастырь. Духовный друг звал встретиться, пожить в возрождающейся обители. Я спросил батюшку, можно ли мне на неделе отлучиться в Муром и провести там несколько дней с пользой для души.
Отец Виктор ненадолго задумался.
— Ну что ж, съезди!- решил он. – Я ведь там бывал. Там рядом живет такая матушка Магдалина, мы ей кое-чем помогаем… Отвезешь ей письмецо – хотел по почте отправить – и… и вот это. – Батюшка достал и вложил в конверт 200 рублей.
На конверте был надписан адрес матушки, ее знаменитого «дивеевского» домика – Красноармейская, 10… Скупо, в нескольких словах, отец Виктор объяснил мне, откуда они знакомы. Год назад произошло чудесное обретение мощей преподобного Серафима и торжественное перенесение их в Дивеево. Я знал, что батюшка является хранителем значительной части дивеевских святынь, которые изначально пребывали где-то в Муроме.
Совершенно не помню, как я туда добрался – по-видимому, поездом… Было тепло и ясно. Про неприветливую и холодную погоду говорят – «не май месяц»… а тут именно был май, нежный пасхальный май, и одноэтажный Муром утопал в белых и сиреневых цветочных облаках. Сейчас с умилением вспоминаю это безмятежное время – пасхальная весна и собственная юность, избыток сил и здоровья, настоящие жизненные трудности далеко впереди… А пока — встречи, знакомства, паломничества, какие-то поразительные духовные открытия… И буквально на каждом шагу — радостные признаки повсеместного возрождения церковной жизни.
Муромский Благовещенский монастырь переживал, наверное, самые первые дни своего становления. Действовал в качестве приходского храма древний Благовещенский собор, поразивший меня изящным архитектурным обликом и своими святынями (в 1992 году все мощи муромских угодников Божиих находились именно там). Но территория монастыря была занята какими-то посторонними организациями, а братский дом был разделен на коммунальные квартиры, в одной из которых за фанерной перегородкой ютились монахи и послушники. Там остановился и я. В одном коммунальном крыле, говорили, жил какой-то буйный алкоголик, который примерно раз в неделю выходил во двор «навести порядок». Прихожане и монастырские трудники с опаской косились на замусоренное крыльцо. Не помню, было ли там тогда хотя бы человека три братии – жили какие-то молодые ребята, при мне знакомившиеся друг с другом. Они вместе ходили на службы и по очереди готовили себе еду, иногда выполняли какие-то хозяйственные работы. После полуночи, когда я уже основательно расположился отдохнуть, меня вдруг разбудили и пригласили на молитву. Оказывается, за три дня до моего приезда братья договорились нести подвиг – ночью читать Псалтирь на монашеских могилах. Вспоминается картина: ночь, яркая луна, в тишине дальний гудок поезда, шум переправы на Оке, свежий ветерок развевает волосы… Братья со свечками в руках долго читают Псалтирь перед покосившимся каменным крестом. Утром нас всех будит колокольный звон, возвещающий конец Божественной Литургии…
В первый день мне было интересно обойти муромские храмы, так что визит к матушке я отложил на завтра. Утром узнал у своего знакомого, что домик матушки находится буквально за стеной монастыря. Взяв конверт о. Виктора, двинулся туда по проходу между стенами мужского и женского (Троицкого) монастырей. Домик, действительно, был за углом – маленький, в три окна, из которых два ближайших почему-то были наглухо забиты, отчего дом казался «одноглазым» и нежилым. Снаружи достучаться оказалось невозможно – я прошел во двор и в темных сенях перед дверью громко произнес уставное «молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас!» Поколебавшись немного, сам открыл дверь… Низкий потолок, деревенская кухня, очень чистая. Стол, в углу – простые деревенские иконы в фольге. И какое-то шевеление в комнатушке, отделенной от меня занавеской.
— Амии-инь!.. Кто это? Да Вы войдите…
Эти слова были сказаны так тихо, так ласково, что я невольно улыбнулся. И, кажется, улыбка уже не сходила у меня с лица до конца нашего разговора… Шагнув за занавеску, я увидел маленькую сухонькую старушку в черном, поднимавшуюся мне навстречу с низенького стульчика. Чуть позже я понял, что она казалась необычно маленькой из-за физического недостатка – у нее был горб… До моего прихода матушка с четками в руках читала какую-то огромную, старинную богослужебную книгу, положив ее на выдвинутый ящик комода. Из мутного, но довольно большого окна на матушку изливалась такая масса света, что в книге была отчетливо видна каждая славянская буква. Эта картина так врезалась мне в память, что я впоследствии даже попытался ее зарисовать – тесная комнатка, комод, гигантская книга на ящике и над ней — почти «бесплотный» силуэт матушки в солнечных лучах…
Плохо помню сам разговор – это был какой-то непрерывный поток любви и радости, в котором я полностью растворялся. Узнав, кто я, от кого и по какому делу, она стала хвалить о. Виктора («Какой батюшка!.. Ой, какой это батюшка!»), монахинь Троицкого монастыря, братию Благовещенской обители, меня, всех добрых людей и особенно — новую церковную молодежь. «Ведь если такие люди приходят в церковь – значит, все Господь устроит, все будет хорошо…» Это было похоже на какой-то неожиданный акафист Промыслу Божию… Потом матушка заставила меня краснеть и отбиваться, пытаясь поцеловать мне руку. «Ведь Вы, наверное, будете священником! Потом? Ну, потом будете?.. А я вот сейчас поцелую, как будто Вы уже священник…» Тут пришла родная сестра матушки Евдокия (Ефросиния?), и меня стали потчевать чаем с домашними яствами.
Дверь в соседнюю комнату, тем временем, была закрыта, и я догадался, что именно в этой части дома хранятся дивеевские реликвии. На мою просьбу показать мне их и дать приложиться матушка откликнулась довольно охотно, только как-то подтянулась, стала строже. Встав из-за стола и помолясь, мы прошли в большой темный зал (окна именно этой комнаты были заколочены снаружи). В комнате было тесно от старинной мебели, икон в окладах и других предметов. Над всем царил огромный прижизненный портрет преподобного Серафима, к которому я благоговейно приложился. ( Его дальнейшая судьба известна: после смерти матушки портрет был перевезен в Дивеево и там находится на левом столпе при входе в Свято- Троицкий собор). Многие из святынь, выставленных сейчас для поклонения в Дивеевских храмах, находились в этом потаенном домике, в темной, скрытой от посторонних глаз комнате. То, что матушка хотела показать, она показывала быстро, строго, настороженно, здесь она была Хранительницей.
Со мной в той поездке был фотоаппарат, но, как ни жалею теперь, у меня даже мысли не возникло сфотографировать матушку или, тем более, ее священную комнатку. Общение с ней было сродни явлению какого-то святого прямиком из Царства Небесного – не будешь же в такой ситуации просить покрасоваться перед объективом… Однако у меня осталось некое материальное напоминание об этой встрече – перед уходом я увидел у матушки несколько четок, висевших на гвоздике – и дерзнул попросить какие-нибудь из них «на молитвенную память»… Не колеблясь, матушка отдала мне обыкновенные монашеские четки, с белыми пластмассовыми бусинками. Они были сильно затертые, «намоленные» — видно было, что старческие руки отмерили по ним не одну тысячу молитв…
Напоследок матушка Магдалина с сестрой решили снабдить меня вареньем личного изготовления. Из погреба была извлечена на свет двухлитровая банка с какой-то фантастической клубникой: гигантские, полыхающие всеми оттенками красного цвета ягоды величаво плавали в прозрачной жидкости… Прощаясь, я аккуратно уложил эту банку в тоненький пластиковый пакет. Пройдя по переулку в направлении монастыря буквально десять шагов, почувствовал неожиданную легкость в руке. Банка, как снаряд, вылетела из непрочного пакета и вдребезги разбилась об асфальт!.. Пронзительно обидно было видеть эти «неземные» ягоды в сухой весенней пыли… У меня до сих пор чувство, что я, наверное, не был достоин такого подарка. Если бы я его сохранил и довез — кто знает!- моя жизнь могла сложиться как-нибудь по-другому…
К этому рассказу можно добавить только то, что обратная дорога, как это нередко бывает при посещении благодатных мест, была полна небольших, но ощутимых чудес. Вечером того же дня, когда я выполнил поручение и посетил м. Магдалину, мой знакомый иеромонах не благословил меня уезжать обратно. Вечером я пел на клиросе, наутро причастился за Божественной Литургией. Выйдя из храма, я увидел готовый к отъезду куда-то монастырский грузовик. Почему-то меня стали убеждать уехать именно на нем… Захватив вещи и наскоро попрощавшись с братией, я прыгнул в кабину. Машина довезла меня до железнодорожного вокзала и укатила по своим делам. В очереди у кассы оказалось, что по расписанию поезд на Москву будет только вечером и вряд ли будут свободные места. Но мне даже не пришлось раздумывать над дальнейшими действиями – по вокзальному радио объявили, что прибывает опаздывающий на 8 (восемь!) часов поезд из какого-то далекого сибирского города. Некоторые пассажиры ринулись к кассе в надежде купить билеты, образовалась очередь. Я поддался общему порыву, и не напрасно – во всем поезде оказалось одно свободное плацкартное место. И надо же! — во всей массе людей я был единственным путешественником – одиночкой! Никому не нужный билет продали мне… Всю недолгую обратную дорогу я держал в руках четки матушки Магдалины, размышляя о необычайной милости Божией.
…Через год матушки Магдалины не стало. От отца Виктора я узнал, что с ней случилась беда – ее сестра ушла из дому, забыв выключить газ, а матушка вскоре стала зажигать погасшую лампадку… Раздался взрыв. Объятая пламенем, матушка выбежала из дому и упала на снег. Ее пытались спасти, но ожоги были слишком обширны и не совместимы с хрупким старческим здоровьем. В больнице она как будто прожила еще три дня, ее соборовали и причастили Св. Таин, после чего матушка отошла ко Господу. Многие знавшие ее люди скорбели о такой нелегкой, страдальческой кончине. Мне же в этом пожаре видится еще и какая-то непостижимая связь с жизнью и особенно с кончиной самого Преподобного Серафима, которому матушка всю жизнь самоотверженно служила… Царство ей Небесное и блаженная память!