Однажды мне довелось заменять заболевшего престарелого батюшку в удаленном деревенском храме. Было это в разгар довольно суровой зимы, батюшка болел долго, так что я смог по достоинству оценить многолетнее подвижничество заслуженного пожилого настоятеля в этой глухой деревне.
Его трудами жизнь там была вполне налажена. Храм исправно топили, регулярно приезжал из соседнего поселка алтарник, мастер на все руки, на клиросе читали и пели на все шесть голосов неизменные бабушки. Служба шла своим чередом. Так как мне за богослужением все приходилось делать самому, то я почти не замечал хор. Лишь бы не спешили, не путали и не мешкали со вступлением. В юности я много пел в учебных и профессиональных хорах, потом было многолетнее диаконство, важная часть которого — музыкальное взаимодействие с хором. Но пение деревенских бабушек, увы, не имеет ничего общего с этой возвышенной музыкальной жизнью. А вот со службой — имеет, и самое непосредственное. Став священником, я обнаружил, что такое, подчас «антимузыкальное», бесхитростное пение совсем не мешает молиться у Престола. Более того, иногда оно прибавляет к молитве свои краски и особенный драматизм…
Подошел черед «Херувимской». Открылись врата. На этот раз бабушки так старательно «запевали», «выводили» и «подтягивали», что я поневоле отвлекся и стал вспоминать, что же это такое они поют. «Херувимская песнь» из Божественной Литургии творчески обработана едва ли не всеми русскими композиторами всех эпох. Ими были использованы практически все древние монастырские распевы. Что выбрала регент на этот раз?
»Иже херувимы тайно образующе…»
Пели Старо-Симоновскую. Такая характерная, тысячу раз слышанная и спетая мелодия в миноре, со скачком на кварту в верхних голосах. Где ее только не поют… Но тогда мне почему-то стало не по себе и навернулись слезы. Пришло воспоминание, как я сам в первый раз встал на клирос вместе с такими же бабушками, которые внешне отличались от здешних, быть может, только фасоном валенок и узором платков. Причем пуховые платки на больных поясницах так и остались неизменными… На клиросе был сыроватый полумрак, одинокая 40-ваттная лампочка освещала гигантскую дореволюционную Минею. Когда момент приблизился, мы точно так же развернули затрепанную нотную тетрадку, откашлялись, невпопад взяли «тон» и затянули эту мелодию, поглядывая в Царские врата, чтобы вовремя остановиться. Нами руководила кроткая русская женщина, родом из Казахстана, дочь «раскулаченных» крестьян, сын которой впоследствии тоже стал священником и одним из моих самых добрых и верных друзей. Она была помоложе других и она одна из певчих имела первоначальное музыкальное образование, которое по мере сил старалась совершенствовать. Именно она и пыталась создать из этого пестрого пучка голосов полноценный хор. Расстраивалась от неудач, много болела. Задача была не из легких: материал ей достался крепкий, неподатливый. Бабушек не то что регент — их не сломили ни сиротское детство, ни война, ни разруха с непосильным трудом, ни, тем более, атеисты со своими уполномоченными. В их морщинах заплела свои кружева судьба целого поколения. Так что пели там, как говорится, не голосом — душой, а душа — инструмент очень непростой… Теперь, по прошествии 25 лет, весь этот клирос в полном составе, за исключением регента и нас, тогдашней молодежи, переселился в лучший и куда более радостный мир, поближе к Источнику Света невечернего… Помню нашу псаломщицу Полину Васильевну, которая как-то особенно любила Старо-Симоновскую, Закрывая глаза, она самозабвенно, хрипловатым надсаженным голосом выпевала священные слова:
»…и животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе…»
Почему-то именно ее. В минуты отдыха Полина Васильевна назидательно рассказывала, что однажды бес решил передразнить ангелов, воспевающих хвалу Богу. Запел, кривляясь, Херувимскую — а к концу ее просветлился, опять превратился в ангела Божия… Мы снисходительно улыбались, поддакивали, но пели — и тоже мало-помалу просветлялись…
Каждое утро по всей Русской Православной Церкви бесчисленные левые хоры раскрывают ноты и под ритмический звон простого будничного кадила запевают Старо-Симоновскую. Эта удивительная Херувимская песнь звучит везде: в церковных учебных заведениях, в закрытых тюремных храмах, в военных частях, в миссионерских поездках на краю земли… Я долгое время не знал, что такое Старое Симоново, пока не занесло меня в этот нешумный уголок Москвы, и я впервые увидел этот малый осколок некогда величественного монастыря. Сохранись он доныне в целости, эта обитель была бы одной из первых, украшала бы Москву своей изысканной архитектурой, своими святынями, некрополем, в котором обрели вечный приют именитые дворянские роды, отец и сын Аксаковы, поэт Веневитинов, композитор Алябьев. Любимая отрасль обители Преподобного Сергия, где останавливался во время визитов в Москву сам игумен земли Русской, имела все права, чтобы стоять в ряду с такими жемчужинами, как Новодевичий, Донской, Новоспасский монастыри. Никак не скажешь, что ее обходили вниманием московские Великие князья и Государи вся Руси, вовсе нет. Но почему-то судьбы обителей иной раз очень напоминают человеческие. А среди людей всегда найдется тот, кому будет тяжелее и хуже всего, кто первым примет удар, пойдет на нож, прикроет животом гранату с выдернутой чекой, кто, ободряя других, первым взойдет на Крест… Может быть, принесли в обитель такую крестную судьбу троицкие монахи — богатыри Пересвет и Ослябя, павшие на ратном Куликовском поле и здесь похороненные? Неведомым образом сложился Промысл Божий, но почему-то во все века своего существования Симонов монастырь был живым щитом Москвы в любой беде. Его дотла разоряли татары, ровняли с землей поляки. Затем почти на полвека при Екатерине он превратился в чумной изолятор… Но пока стены стояли, монашеская жизнь, как феникс из пепла, возрождалась вновь и вновь. Хоронили, завертывая в мантию, братий, возжигали лампады и начинали заново. И вот там, в самой сердцевине беды и горя, сложилась, расправила крыла и начала свой незримый полет по русским храмам эта дивная кроткая песнь:
»Всякое ныне житейское отложим попечение.»
Большевики преуспели в разорении обители более других. Как ни скрывали от чужих враждебных глаз свое неземное сокровище симоновские монахи, как ни «переформатировали» ее сокровенную жизнь последние благодетели в миру, к 1930 году все было решено окончательно и бесповоротно. Ансамбль монастыря, за исключением нескольких зданий, погиб от хорошо спланированного и подготовленного ночного взрыва. Этот варварский взрыв был приурочен к очередной годовщине смерти давно умершего вождя большевиков Ленина. Да, ночами тогда звучали взрывы и выстрелы, днем же развевались знамена и доносились бодрые песни. Но монахи Симонова монастыря, за столько столетий научившиеся безропотно умирать первыми, всегда оставаться как бы бесплотными, бестелесными, оставили в дар нашей Церкви вместо стен и осязаемых святынь удивительный плод своего молитвенного творчества: СТАРО-СИМОНОВСКУЮ ХЕРУВИМСКУЮ ПЕСНЬ:
»Яко да Царя всех подымем, Ангельскими невидимо дориносима чинми!..»
Почему-то этот незатейливый мотив оказался любим, понятен, необыкновенно удобен огромному числу народных певцов. В то же время его лиризм, внутренняя драматичность и скрытая сила духа привлекли к нему внимание величайших церковных музыкантов. Благодаря им Старо-Симоновская живет не только в скромных деревенских храмах и не на одних лишь окраинах православной вселенной. Ее поют за и Патриаршими, и за архиерейскими богослужениями, благодаря гению русских композиторов ХХ века Кастальского и Чеснокова…
У этого распева есть одна удивительная особенность. Он легко запоминается и, при умелом псаломщике, который жестами покажет «направление» мелодии, может исполняться без нот. Это качество, обычно невостребованное, оказалось бесценным в ХХ веке. Священники и прихожане храмов, брошенные в тюрьмы и лагеря, не имели с собой богослужебных книг и тем более нот. Большой удачей считалось, если можно было спрятать и сохранить при обыске нательный крест и карманное Евангелие. Но, как свидетельствуют мемуары страдальцев или их жития, изредка была возможность, при попустительстве или тайном сочувствии охраны, помолиться вместе и даже совершить Литургию. Для этого мастерили сосуды, тайно проносили в лагерь вино, сберегали скудный пайковый хлеб. Многие опытные пастыри знали последование Литургии свт. Иоанна Златоуста наизусть. Но что за этими тайными богослужениями мог спеть хор? Выбор был невелик. В число таких подлинно народных произведений несомненно вошла и Старо-Симоновская. Конечно, именно ее пели цинготными губами узники лагерей, изможденные непосильным трудом, ею поддерживали свой дух в дни скорби ссыльные епископы, священники и монахи. И в этом тоже заключался глубокий духовный смысл. Ведь по своему значению Херувимская песнь — один из трех используемых в Православной Церкви гимнов предложения – как раз и символизирует добровольное шествие Христа Спасителя на Голгофу. На Крест…
Но Крестом в Евангелии не заканчивается история нашего спасения. Не заканчивается и Херувимская песнь. За Крестом неминуемо следует Воскресение. Надежда на него звучала и звучит в последних аккордах Старо-Симоновской. Это и воскресение гонимой Церкви, ее храмов, монастырей, многовековой музыкально-певческой культуры. Это и воскресение наших душ — их освобождение от власти греха. Воскрешение к вечной жизни симоновских убиенных монахов. Вечная блаженная жизнь всех упокоившихся церковных тружеников, праведников, мучеников и страдальцев, которые всей своей жизнью воспели славу Богу. И только безнадежно омертвевшее, бесчувственное сердце не распознает этого победного громового раската, этого пасхального ликования, завершающего Херувимскую песнь Старо-Симоновского распева:
АЛЛИЛУЙА,
АЛЛИЛУЙА,
АЛЛИЛУЙЯ!